«Николай Губенко всегда был в партии»

Я уже писал, что руководство «Пятницы» наконец-то решило научить (не заставить) свою прикормленную юную аудиторию думать. Понятно, «не каждая птица долетит до середины Днепра» после полуночи, отсматривая выдающиеся, серьезные фильмы, ставшие классикой. Но они хотя бы попробовали.
Опять о Николае Губенко. В перестройку его бросило, повело в политику. В 1987-м он вступил в КПСС (в то время как раз многие из нее выходили), да так там и остался — навсегда. Неважно, что КПСС превратилась в КПРФ, просто у Губенко были идеалы, предать которые он не мог и не хотел. Партия к тому времени окончательно переродилась, там появились миллиардеры — Губенко закрывал на это глаза. Последний романтик, детдомовец, суворовец, потерявший родителей на войне (летчик-отец погиб в бою, мать повесили немцы за отказ с ними сотрудничать), он стоял как скала, до последнего. Фильм «Коммунист» можно было снимать про него, непреклонного. Как там у Достоевского: «…Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось оставаться со Христом, нежели с истиной». Вот также Губенко всегда был в партии, несмотря ни на что.
Это выглядело наивно, по-донкихотски, но вот он был таким, Николай Николаевич, — простодушным, искренним, прозрачным, и ничего с собой не мог поделать.
Помню, как в борьбе за место в Мосгордуме на него напали политики-оппоненты и ни капельки не жалели. Для них он был только противник, которого надо одолеть любым способом. Его культурный бэкграунд в расчет не брался.
Губенко сам подставился: на войне как на войне, былые заслуги здесь не в счет. Он для них был исключительно коммунякой, которого надо победить, выбить из игры.
Меня тогда возмутило: на кого руку подняли?! На гордость русской культуры. Но разве в политике это когда-нибудь имело значение?
Про гордость русской культуры враги Губенко не знали и знать не хотели. Не хотели знать, как он начинал в кино — у Хуциева в «Заставе Ильича». Как был первым на «Таганке», играл главные, лучшие роли, а потом ушел делать свое кино, передоверил все нажитое Владимиру Высоцкому. А когда Высоцкий умер, вернулся в театр по просьбе Любимова на те же самые спектакли.
Когда Любимов оказался за границей и не стало Эфроса, вся труппа, все артисты без исключения избрали Губенко своим лидером, заместителем Любимова на земле. А потом Губенко стал министром культуры, последним в СССР, и пригласил Любимова домой, на родину. Все эти дни в Москве Юрий Петрович ночевал на квартире Губенко и его жены — красавицы Жанны Болотовой.
Когда же Любимов вернулся насовсем, всерьез и надолго, произошел тот самый легендарный раскол «Таганки», неприятие советским человеком Губенко контрактной системы, взятой Любимовым «оттуда», и… «два мира, два Шапиро», два театра, идейная вражда гениального учителя и первого ученика.
Это только часть (но самая важная!) судьбы Николая Губенко, великого и непримиримого. Впрочем, в политике ничего такое неважно и ненужно. А мне вспомнилось, когда я смотрел «Подранки» на канале «Пятница» после двенадцати ночи.
АМЕРИКАНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

